полумифическим существом.
Ожидание продолжалось уже целый час, а барин все не показывался. Прейн несколько раз наведывался в его комнату и успел уже переодеться два раза. Генералу тоже надоело ждать, и он тоже отправился в уборную, где и застал такую картину. Чарльз, вытянутый и важный, почтительно стоял у дверей, а сам Лаптев заставлял великолеп-
ного бланжевого пойнтера Брунгильду подавать поноску. Умная собака, стоившая несколько тысяч, сходила за брошенным платком раз десять, а затем, видимо, смутилась и, помахивая тонким хвостом, вопросительным умным взглядом смотрела на m-r Чарльза.
— Господи, что же это такое?—взмолился генерал, останавливаясь перед Лаптевым.— Евгений Константиныч! вас ждут целый час тысячи людей, а вы возитесь здесь с собакой! Это... это... Одним словом, я решительно не понимаю вас.
— Посмотрите, генерал, какая упрямая эта Брунгидь-да,— весело ответил Лаптев,— а я еще упрямее и непременно заставлю ее сделать по-своему. Вы сами увидите... Brunehaut, apportel..
Когда Родион Антоныч сообщил о болезни Раисы Павловны, Прейн только поднял высоко брови и равнодушно проговорил:
— Aгal
— Она извиняется, что не может выйти к обеду,— продолжал Родион Антоныч, склоняя голову на один бок.
— Ага!
— Раиса Павловна просила передать свои извинения Евгению Копстантинычу.
— Ага!
У бедного Ришелье защемило на душе от этого «ага», которое черт знает что значило.
За обедом о Раисе Павловне тоже не было сказано ни одного слова, хотя за столом сидели битых два часа, вплоть до самого вечера. Это был своего рода первый застольный турнир между малым и большим двором, на котором противники могли померяться силами. Большой двор, конечно, подавлял малый своими исключительными преимуществами, хотя все по возможности старались держать себя на равной ноге. Евгений Константиныч говорил мало а преимущественно обращался к Нине Леонтьевне, которая, видимо, пользовалась его особенным вниманием. Кроме других лакеев, за столом прислуживал и m-r Чарльз, который