давно-давно, Виталий Пропоров не только декламировал вам чужие стихи, но и сам парил для вас. Ха-ха... Получается далее каламбур: парил и нарил. Так-с... Вся жизнь состоит из таких каламбуров! Тогда, помните эту весеннюю лунную ночь... мы катались но озеру вдвоем... Как теперь вижу все: пахло сиренями, где то заливался соловей! вы были молоды, полны сил и, судеб повинуясь закону...
Ты помнишь чудное мгновенье; Передо мной явилась ты, Как мимолетное виденье, Как гений чистой красоты...Прозоров припал своей седевшей головой к руке Раисы Павловны, и она почувствовала, как на руку закапали крупные слезы... Ей сделалось жутко от двойного чувства: она презирала этого несчастного человека, отравившего ей жизнь, и вместе с тем в ней смутно проснулось какое-то теплое чувство к нему, вернее сказать,, не к нему лично, а к тем воспоминаниям, какие были связаны с этой кудрявой и все еще красивой головой. Раиса Павловна не отнимала руки и смотрела на Прозорова большими остановившимися глазами. Это узкое лицо с козлиной бородкой и большими, темными, горячими глазами все еще было красиво какой-то беспокойной, нервной красотой, хотя кудрявые темные волосы уже давно блестели сединой, точно серебристой плесенью. Такой же плесенью был покрыт и живой, остроумный мозг Прозорова, разлагавшийся от собственной работы.
— А теперь,— заговорил Прозоров, прерывая тяжелую паузу,— я смотрю на развалины моей Трои, которая напоминает мне о моем собственном разрушении. Да, да... Но я еще нахожу капельку поэзии:
Тихо запер я двери, И один, без гостей, Пью за здравие Мери, Милой Мери моей...«Кабинет» Прозорова, занимавший узкую проходную комнату, что-то вроде коридора, был насквозь пропитан дымом дешевых сигар и запахом водки. Ободранный письменный стол, придвинутый к внутренней стене, был завален книгами, которые лежали здесь в самом поэтическом беспорядке. Тут же валялись листы исписанной бумаги и пустая бутылка из-под водки. В углу комнаты помещался шкаф с книгами, в другом — пустая эталсерка