сам Тетюев, облеченный в темную синюю пару, серые перчатки и золотое пенсне.__Он с деловой, сосредоточенной улыбкой пожал всем руки, извинился, что заставил себя ждать, и проговорил, сосредоточенно роняя слова, как доктор отсчитывает капли лекарства:
— Дела по горло, на части так и рвут. Едва успел вырваться из управы.
— Врешь, врешь и врешь! — перебил Сарматов.— Наверно, наигрывал на какой-нибудь дудке... Знаем твои дела!.. А мы без тебя тут чуть не составили целый заговор.
Майзель поморщился и сердито хрустнул пальцами; он еще раз пожалел, что пригласил на совещание доктора и Сарматова, хотя без них счет был бы не полон.
— Я догадываюсь, господа, о чем шла речь,— подхватил Тетюев брошенную реплику.— Да, нам необходимо соединиться во имя общей цели, хотя мое дело, собственно говоря, сторона.
— Ну, ну, Авдей Никитич, полноте притворяться,— заговорил Вершинин.— Кто заварил кашу, тому и красная ложка...
— Я, ей-богу, ничего... Я в первый раз слышу. Какая каша? Обо мне, право, много лишнего говорят.
— Однако будет, господа, толковать о пустяках,— остановил эти препирательства Майзель.— Приступимте к делу; Авдей Никитич, за вами первое слово. Вы уж высказали мысль о необходимости действовать вместе, и теперь остается только выработать самую форму нашего протеста, чтобы этим дать делу сразу надлежащий ход. Как вы полагаете, господа?
— Подадимте петицию на имя Евгения Константины-ча,— предложил Сарматов.— Выскажемся в ней прямо: что так и так, уважая Платона Васильича и прочее, мы не
можем больше оставаться под его руководством. Тут можно наплести и о преуспеянии заводского дела, и о нравственном авторитете, и о наших благих намерениях. Я даже с своей стороны предложил бы формулировать эту петицию в виде ультиматума...
— Я первый на это никогда не соглашусь,— заявил Вершинин,— потому что это по меньшей мере глупо... С какой стати ради Платона Васильича я буду рисковать своим местом?
— Я тоже,— заговорил Майзель,— Мы — люди семейные... Как вы думаете,