репутацией умных людей. Благодарю бога, что я не принадлежу к их числу по крайней мере... Выеденное яйцо — вернее, болтун — и дело с концом. — О чем же у вас душа болит? — Ах, да... Душа-то?.. А болит она, царица Раиса, о том, что я мог выполнить и не выполнил. Самое тяжелое чувство... И так во всем: в общественной деятельности, в своей профессии, особенно в личных делах. Идешь туда — и, глядишь, пришел совсем в другое место; хочешь принести человеку пользу — получается вред, любишь человека — платят ненавистью, хочешь исправиться — только глубже опускаешься... Да. А там, в глубине души, сосет этакий дьявольский червяк: ведь ты умнее других, ведь ты бы мог быть и тем-то и тем-то, ведь и счастье себе свои-
ми руками загубил. Вот гут и приходит мат, хоть петлю
на шею!
— Я вас за что люблю? — неожиданно прервал Прозоров ход своих мыслей.— Люблю за то именно, чего мне недостает, хотя сам я этого, пожалуй, и не желал бы иметь. Ведь вы всегда меня давили и теперь давите, далее давите вот своим настоящим милостивым присутствием...
— Я ухожу.
— Еще одно слово! — остановил Прозоров свою гостью.— Моя песенка спета, и обо мне нечего говорить, но я хочу просить вас об одном... Исполните?
— Не знаю, какая просьба.
— Исполнить ее вам ничего не стоит...
— Обещать, не зная что, по меньшей мере глупо.
Прозоров неожиданно опустился перед Раисой Павловной на колени и, схватив ее за руку, задыхавшимся шепотом проговорил:
— Оставьте Лушу в покое... Слышите: оставьте! Я встретился с вами в несчастную минуту и дорого заплатил за это удовольствие...
— И я, кажется, не дешево!
— Но моя девочка не виновата ни душой, ни телом в
наших ошибках...
— Перестаньте ломать комедию, Виталий Кузьмич,— строго заговорила Раиса Павловна, направляясь к выходу.— Достаточно того, что я люблю Лушу гораздо больше нашего и позабочусь о ней...
— Неужто вам мало ваших приживалок, которыми вы занимаете своих гостей?! — со злостью закричал Прозоров, сжимая кулаки.—