улыбнулась. Они молча пошли по аллее, обратно к пруду. Набоб испытывал какое-то странное чувство смущения, хотя потихоньку и рассматривал свою даму. Мри ярком дневном свете она ничего не проиграла, а только казалась проще и свежее, как картина, только что вышедшая из мастерской художника.
- Что вам от меня нужно? — спросила Луша, когда они подходили уже к самому пруду.
Ничего... мне просто хорошо в вашем присутствии —
и только, В детстве бонна-итальянка часто рассказывала мне про одну маленькую фею, которая делала всех счастливыми одним своим присутствием,— вот вы именно такая волшебница, с той разницей, что вы не хотите делать людей счастливыми.
— Как красиво сказано! — смеялась Луша.— Только интересно знать, которым изданием выпущена ваша «маленькая фея"?
— Клянусь вам, Гликерия Витальевна, что это самое первое...
— Сегодня?
— С вами невозможно говорить серьезно, потому что вы непременно хотите видеть везде одну смешную сторону... Это несправедливо, А нынче даже воюющие стороны уважают взаимные права.
— Обыкновенная жизнь — самая жестокая война, Евгений Константиныч, потому что она ие знает даже коротких перемирий, а побежденный не может рассчитывать на снисхождение великодушного победителя. Трудно требовать от такой войны уважения взаимных прав и, особенно, искренности.
— Что вы хотите сказать этим?
Луша быстрым взглядом окинула своего кавалера и проговорила с порывистым жестом:
— Вы давеча упрекнули меня в неискренности... Вы хотите знать, почему я все время никуда не показывалась,— извольте! Увеличивать своей особой сотни пресмыкающихся пред одним человеком, по моему мнению, совершенно лишнее. К чему вся эта комедия, когда можно остаться в стороне? До вашего приезда я, по свойственной всем людям слабости, завидовала тому, что дается богатством, но теперь я переменила свой взгляд и вдвое счастливее в своем уголке.
— Следовательно, вы должны быть благодарны мне за этот урок?
— Нисколько!
Эта болтовня незаметно продолжалась в том же тоне,