маринованная верхняя губа сохатого...
— Благодарю и благодарю! — растроганно заявил набоб и торжественно облобызал старого охотника.— Раз — благодарю за отличную охоту, а второе — за эту закуску...
Нужно ли говорить, что торжество Майзеля отразилось острой болью на душе у всех остальных, особенно у Вершинина, который имел несчастие думать в течение целых двух суток, что никто не может придумать ничего лучше его ухи из живых харгозов. Вот тебе и харюзы! Даже Сарматов—и тот, обнюхивая микроскопический кусочек доставшейся на его долю классической охотничьей закуски и глубокомысленно вытаращив глаза, громко заявил, что действительно, когда он был командирован в Архангельскую губернию, то в течение трех лет питался одной маринованной губой сохатого. Родион Антоныч торжествовал: союзники теперь побивали друг друга... Отлично! Майзель никогда не простит Вершинину уху из харю-зов, а Вершинин никогда не простит Майзелю маринованной губы.
«Отлично! — думал Родион Антоныч, потирая руки.— Вот так удружили... Ха-ха!.. Ах! нужно сейчас же послать Раисе Павловне эстафету».
В душе Ришелье затеплилась сладкая надежда, что все здание, с такой дьявольской хитростью воздвигнутое руками Тетюева, разлетится прахом от такой простой вещи, как встреча ухи с губой...
После трех рюмок водки у Майзеля совсем сделалось легко на душе, и он презрительно оглядывал всю остальную публику. Сарматов, прожевывая ломтик колбасы, рассказывал набобу самые удивительные случаи о своих охотничьих похождениях, а в том числе и о собаках.
— Представьте себе, Евгений Константиныч,— ораторствовал он,— у меня была одна собака... Кстати, я знаю отличное средство, если кто боится собак: ни одна не укусит. Если вы идете, например, по улице, вдруг — навстречу псина, четвертей шести, и прямо на вас, а с вами даже палки нет,— положение самое некрасивое даже для мужчины; а между тем стоит только схватить себя за голову и сделать такой вид, что вы хотите ею, то есть своей голо-
вой, бросить в собаку,—ни