чуду свершаться исправно каждый день, чтобы люди смотрели на него, ко-выряя пальцем в носу, как смотрели набоб и его приспешники, которым утро напоминало только о новой еде и новом питье.
Для охотничьего утра набоб проснулся очень поздно, потому что вчера целый день слишком много пил и ел; Прейну стоило большого труда растолкать его, причем оба ругались на трех языках. М-r Чарльз олсидал пробужде-ния своего повелителя с целым арсеналом принадлежностей туалета и холодным, презрительным взглядом смотрел на суетившуюся толпу управителей. Оседланные лошади нетерпеливо грызли удила, фыркали и взрывали землю копытами. Генерал с сигарой в зубах шагал по росистой траве, заложив руки за спину; он тоже поднялся не в духе, потому что в его профессорском теле сказалась чисто профессорская болезнь. В сторонке от главной стоянки распоряжался Майзель, отдавая приказания лесообъездчикам; ОН был великолепен всей своей петушиной, надутой фигурой, заученными солдатскими жестами и вообще всей той
выправкой, какая бросается в глаза на плохих гравюрах из военной жизни. Из лесообъездчиков Майзель хотел выбить какой-то эскадрон, точно готовился сейчас лететь в атаку.
— Генерал сердится...— объяснил Прейн, когда набоб снова бессильно опустил поднятую голову на подушку. — Наконец, будет жарко, и охота пропадет. Теперь самый раз отправляться...
— Я сейчас...— бормотал набоб, натягивая на себя одеяло.— А на генерала мне наплевать... Вот еще мило: каторжный какой дался вам!
Прошел еще час, пока Евгений Константиныч при помощи Чарльза пришел в надлежащий порядок и показался из своей избушки в охотничьей куртке, в серой взляпе с ястребиным пером и в лакированных ботфортах. Генерал поздоровался с ним очень сухо и только показал глазами на стоявшее высоко солнце; Майзель тоже морщился и передергивал плечами, как человек, привыкший больше говорить и даже думать одними жестами.
— Извините, господа,— говорил Евгений Константиныч, усаживаясь за завтрак из холодной дичи.— Мы еще успеем... А где