в постель, долго жевать что-нибудь сладкое: сосала леденцы, грызла орехи, доедала припасенное заранее мороженое и конфеты, причем погружалась в сладкое созерцательное настроение, как жующая жвачку овечка. Аннинька пользовалась этим моментом душевного расслабления своей подруги, забиралась к ней с ногами на кровать и принималась без конца рассказывать о своей любви, как те глупые птички, которые щебечут в саду на заре от избытка преисполняющей их жизни. Таким образом m-lle Эмма имела удовольствие узнать все достоинства пана Братковского, который был совершенством человеческой природы а, наверное, происходил из какой-нибудь старинной королевской фамилии.
— Отлично, все отлично,—лениво соглашалась m-lle Эмма, рассматривая свои упругие круглые руки.— А этот переодетый принц не рассказывал тебе, сколько он таких дур, как ты, надул на своем веку? Спроси как-нибудь.
— Да мне-то какое дело? Конечно, надувал и еще сто дур надует, а все-таки я его люблю. Если бы ты, Эминька, знала, как я этого красивого мерзавца люблю! Право, я свела бы его или задушила бы, если бы могла... Глаза у него какие, Эминька!
— Дурища ты безголовая, Анька, вот что я тебе скажу!— полушутя, полунаставительно говорила m-lle Эмма.
— Что же, Эминька, разве я не знаю, что я глупенькая... Галка, как Прозоров говорит. Все равно пропадать, так хоть месяц поживу в свое удовольствие!
В припадке нежности и отчаяния Аннинька и плакала, и хохотала, и сто раз принималась целовать m-lle Эмму — в лицо, шею, даже ее голые точеные руки.
— Ты смотри, как Лушка устроилась,— говорила m-lle Эмма, напрасно стараясь отбиться от поцелуев Аннинь-ки.—Не бойсь, не по-нашему с тобой... Мне, ей-богу, она начинает нравиться: умная! Вон как Прейна забрала, а уж, кажется, он весь свет оплетет. И сама себя бережет, лишнего ничего не позволит. Так и следует поступать умной девушке, а то поцеловались два раза — и кончено! точно разварная рыба, хоть ты ее с хреном ешь, хоть с горчицей. Лушка и Раису Павловну