— крикливо спрашивал Прозоров еще из передней небольшого вертлявого господина в синих очках, который ждал его в дверях гостиной.
— Да, слышал... Только это нас не касается, Виталий Кузьмич,— отвечал председатель, протягивая свою короткую руку.— Для земства это совершенно безразлично.
— Ой ли?
— Конечно, безразлично... Хотя бы три дня шел дождь Лаптевыми, скажу словами Лютера, до земства это не касается... Земство должно держать высоко знамя своей независимости, оно стоит выше всего этого.
Прозоров засмеялся.
— Вы чему смеетесь?
— Да так... Скажу вам на ушко, что всю эту штуку я придумал—и только! Ха-ха!.. Пусть их поворочают
мозгами...
— В таком случае, я могу вас уверить, что Лаптев действительно едет сюда. Я это знаю из самых наидостовер-
нейших источников...
— Вот те и раз! Значит, иногда можно соврать истинную правду.
— Вы, конечно, знаете, какую борьбу ведет земство с заводоуправлением вот уже который год,— торопливо заговорил Тетюев.— Приезд Лаптева в этом случае имеет для нас только то значение, что мы окончательно выясним наши взаимные отношения. Чтобы нанести противнику окончательное поражение, прежде всего необходимо понять его планы. Мы так и сделаем. Я поклялся сломить заводоуправление в его нынешнем составе и добьюсь своей цели.
— Война алой и белой розы?
— Да, около того. Я поклялся провести свою идею до конца, и не буду я, если когда-нибудь изменю этой идее.
— Враг силен, Авдей Никитич...
— Чтобы я когда-нибудь перешел на сторону Лаптева?! Нет, Виталий Кузьмич, наплюйте мне в лицо, если заметите хоть тень чего-нибудь подобного.
Плотная приземистая фигура Тетюева, казалось, дышала той энергией, которая слышалась в его словах. Его широкое лицо с крупными чертами и окладистой русой бородкой носило на себе интеллигентный характер, так же как и простой домашний костюм, приспособленный для кабинетной работы. Вообще Тетюев представлял собой интересный тип земского деятеля, этого захолустной провинциальной жизни.