хорош?
Но Раиса Павловна встретила и Яшу Кормилицына с
той же любезностью и даже поцеловала его в порыве чувства, проговорив вполголоса:
— Ну, Яшенька, как видишь, я совсем здорова: чем ушибся — тем и лечись... Чего тебе: чаю или кофе? Эй, Афанасья, кофе доктору, да покрепче, чтобы привести его в чувство... Ха-ха!..
Мы избавим читателя от описания того, как заблудшие, но возвращенные овцы ели, пили, льстили Раисе Павловне и наперебой рассказывали самые смешные анекдоты про набоба и генерала с его болванкой и про его свиту. Про-делывалось то же самое, что проделывается всеми и, к сожалению, слишком часто.
— Я, Раиса Павловна, могу про себя сказать только одно,— откровенничал Сарматов, целуя руку у Раисы Павловны,— именно, что один раскаявшийся грешник приятнее десяти никогда не согрешивших праведников...
— Совершенно верно,— соглашалась Раиса Павловна.— А что ваш спектакль?..
— Гм!.. спектакль. А вы про который изволите спрашивать?..
— Конечно, про настоящий...
— Ну, я теперь сижу, как Сципион Африканский на развалинах Трои!..
— Да ведь Сципион Африканский никогда не сидел на развалинах Трои!
— Это все равно, Раиса Павловна.
В этом общем торжестве не принимал участия только один Платон Васильич, который еще не выходил из своего кабинета. Он лежал на широкой кушетке и бредил без конца новыми машинами, которые стучали и вертелись у него в голове всеми своими колесами, валами и шестернями. Доктор часто навещал его, но до сих пор никак не мог определить болезни: и хворал Платон Васильич так же бесцветно и неколоритно, как жил. Вообще странный был человек, ставивший в тупик даже Яшу Кормилицына, который выбивался из сил, измеряя температуру, считая пульс и напрасно перебирая в уме все болезни, какие знал, и все системы лечения, какие известны в науке. Платон Висильич оставался какой-то патологической загадкой, которая неожиданно разрешилась сама собой, то есть Платон Висильич открыл глаза и почувствовал себя на положении выздоравливающего человека.
Генерал,