человек едет!.. Ха-ха...— думал вслух Прозоров, нетвердой походкой приближаясь к своему жилищу.— Светило науки, финансист... Х-ха!..
Лукреция?
— Опять нализался?..— сердито встретила отца Луша,
помогая ему добраться до своего кабинета.
— М-мы завтракали, Лукреция... Авдей Никитич — хороший челаэк... Он... он задаст перцеазра с горошком царице Раисе. Х-ха... А Майзель — дурак... солдафон!..
Пошатываясь на месте, Прозоров изобразил дочери надутую фигуру русского немца. В следующий момент он представил вытянутую и сутуловатую «натуру» доктора и засмеялся своим детским смехом.
— А что, Лукреция, Яшка Кормилицын все еще ухаживает за тобой? Ах, бисов сын! Ну, да ничего, дело житейское, а он парень хороший — как раз под дамское седло годится. А все-таки враг горами качает:
Мой совет: до о-обрученья Две-ерь не отворя-ай! Две-ерь не от-воо-ря-аай...—
хрипло пропел Прозоров арию Мефистофеля.
— Ты слышал, папа, что сюда едет Лаптев?—перебила Луша пьяную болтовню старика.
— Слышал... Его тащит сюда на буксире генерал Блинов... Царица Раиса нарочно прибегала ко мне утром выведать кое-что о Блинове. Уж я ей врал-врал... Потом Те-тюев тоже стороной выпытывал, и тому врал сторицей. Вот, Лукреция, поучайся житейской философии: когда-то Блинов... Ну, да что об этом говорить: плевать!.. Наше время другое было: идеалисты были, эстетики... На хороших словах помешались... Вам это даже слушать скучно,
а мы обливались кровью над разными красивыми благоглупостями. Посвящали себя служению истине, добру и красоте, а вместо того вышло — распивочно и на вынос... Ха-а!.. Лукреция:
На щеках, как в жаркое лето, Румянец, пылая, горит... А сердце морозом одето, И зимний там холод стоит.
— Будет, папа, ложись и выспись сначала. Твои стихи давно и всем надоели.
— Нет, постой, это Гейне стихи. Шалишь... Ты слушай:
Верь, милая! Время настанет, Время придет,
И солнце в сердечко заглянет, И щечки морозом зальет!..
Гейне... О! это была такая шельма, Лукреция... это... это...