и лицо, виднелось черное опаленное пулевое отверстие.
— А... ага.— Флора сглотнула и сказала тихим голосом: — Уже понимаю. Произошли лишь незначительные неприятности. О них даже не стоит упоминать.
Потом она рассмеялась и никак не могла остановиться.
— Флора! Довольно! Вы не должны так переживать!
При этих словах ее смех прекратился. Она крепко прижала плащ к груди и посмотрела на Чевиота с такой пылкой нежностью, что он не мог выдержать ее
взгляда.
— Нет, это были не нервы и не какой-нибудь дурацкий каприз, Джек. Это всего лишь искренний смех над чем-то комическим. И все равно я чувствую какую-то боль. А теперь я должна рассказать вам, к каким выводам я пришла, причем пришла сегодня ночью.
Она облизала губы и еще крепче прижала плащ к груди.
— Честно говоря, многого я не понимаю, любимый. В вашем поведении. Иногда мне кажется, что вы человек из другого мира. Я не понимаю, зачем вам нужна эта ваша работа, как вы ее называете.— Она в смущении прикусила губу.— Ведь джентльмен не работает, по крайней мере он не ощущает потребности в работе. Никогда, как говаривал мой отец! Нет, ничего не возражайте! Зачем мне это понимать? Вот в чем дело:
Я должна быть такой же сумасбродной, как большинство сумасбродных женщин? И изображать, будто влюбленность — это самая настоящая реальная жизнь? Вчера ночью я была глупа — да, была!—и сегодня ночью опять. Если вы любите меня, то уж не станете считать меня такой глупой. И если вы так преданы этой вашей работе в полиции, то я тоже! Это вовсе не моя заслуга. Это потому, что я вас люблю и не хотела бы, чтобы вы у меня были другим, не таким, как сейчас.
Чевиот по-прежнему смотрел на ковер. Он не поднимал головы. У него сдавило горло, и он не смотрел на Флору, потому что не мог.
И в этот момент, когда их соединило абсолютное взаимопонимание, причем соединило узами такой страсти, что, казалось, их никогда нельзя будет разорвать, где-то в фойе раздался резкий дребезжащий звук дверного звонка.
Флора выскользнула из объятий