вырастали, потом рассеивались и исчезали. Оконные рамы дребезжали от этого грохота.
— Тпру!-—приглушенно приказал кучер становящимся на дыбы лошадям в тяжелой поскрипывающей сбруе. Лошадиные копыта застучали, заскользили с неприятным звуком, и упряжка остановилась.
— Флора!
- Да?
— Эта музыка! Этот танец! Что это?
— Но послушайте, Джек, ведь это же кадриль. А что же это еще, по-вашему?
Чевиот прислушался повнимательнее. Да, это действительно была старомодная кадриль. Но они играли и танцевали в таком стремительном темпе, на какой он при всем его желании вряд ли был способен.
Флора, свернувшаяся клубком в углу после того, что она пережила во время этой короткой поездки, крепко прижала руку к груди.
Она любила его. Когда сейчас, при этом освещении, она увидела его светло-серые глаза, высокий лоб и густые темно-каштановые волосы, горькие ироничные борозды, тянущиеся от крыльев носа к уголкам рта, она поняла, как сильно и страстно любит его.
У Флоры не было развито чувство собственницы, по крайней мере, не чрезмерно. Будучи рассудительной, она не пыталась проникнуть в каждое его настроение. Она чувствовала, что его, как обычно, очень скоро начнут терзать угрызения совести, а потом он проявит ту пылкую нежность, которая покорила ее с самого начала. Однако он никогда не заигрывает с ней, никогда не поддразнивает ее, никогда не подшучивает над ней, никогда не притворяется! Это ее пугало.
А что же Чевиот?
Уже с той минуты, когда он вышел из дома номер четыре на Уайтхолле и снова зашагал под моросящим дождем при мутном слабом газовом освещении к каре-
те с позолоченными колесами, он ломал себе голову над тем, что должен сказать ей. Когда они поворачивали на Нью-Барлингтон-стрит, он снова вспомнил эту сцену перед Большим Скотленд-Ярдом.
Кучер в красной ливрее спрыгнул с козел и придержал перед ним открытую дверцу кареты. Чевиот в нерешительности остановился на подножке, держа шляпу в руке. '
Флора сидела, откинувшись на бордовые подушки, и взволнованно