о которой он и не подозревал. А потом снова напустила на себя страдальческий вид несчастной праведницы и принялась выжимать брошенное белье.
Бог знает сколько слез пролила она в этот день, но даже виски у нее припухли. Она уехала в город, никак не разрешив его мучительных сомнений.
Тогда он подкараулил Коштяла, ухватив для верности, чтоб не сбежал от него, за рукав. Коштял вырывался, догадываясь, о чем пойдет речь.
— Что ето вы там сёдне в саду делали? — вцепился Завазел в неверного своего друга.
Коштял ответил глухому недоуменным жестом, мол, а что бы мы такое могли делать.
Но Завазел решил, что сегодня Коштял так легко от него не отделается. Не отпуская его рукава, он стал орать на него, да так, что люди оглядывались.
Коштял наклонился к его уху и рявкнул:
— Я тебе не могу ето сказать! Завазел аж зашелся в крике:
— Можешь, можешь!
Видя, что от него не избавиться, Коштял закричал ему в ухо:
— Она горевала об тебе, мол, ужо совсем не слышишь, глухой как тетерев, и все хужей и хужей, и что ей с тобой делать... ты, балда!
Этим умиротворяющим ругательством Коштял всегда завершал свой разговор, а дальше, обыкновенно, была предложена бутылка.
Но Завазел отказался, а Коштял, пожав плечами, отхлебнул сам и заторопился в путь. Через минуту он уже на полсотни шагов обогнал Завазела, и тот впал в глубокое раздумье, поняв, что из Коштяла ничего не вытянет.
Недели через три они снова сцепились по дороге на работу, не в пример яростней, и на том шаткой их дружбе навсегда пришел конец.
Основания к этому накапливались сперва медленно, потом обстоятельства все ускоряли беду, пока она наконец не разразилась. Завазел молчал, ибо от всяких речей ему было мало проку, и только высматривал, но то, что видел, было малоутешительным. В саду по-прежнему работали с усердием, как того и требовал сезон, и Завазел тем временем валялся под своими сливами, теперь уже без храпа, широко открытыми глазами следя за обоими.
Держались Мариша с Коштялом подальше друг от друга,