вас, самое подходящее. На ее личике заиграло не менее пяти очень хорошо знакомых мне ямочек: по две на щеках, пятая на подбородке; их число и расположение в точности соответствовало оригиналу — да, это была неотразимо потешная и вместе с тем прекрасная улыбка ее отца!
И смуглая кожа — тоже его.
— Одна, две, три, четыре, пять,— считал я, нежно касаясь каждой ямочки поочередно.
На Юленькином лице заиграло неудержимое, при иных обстоятельствах, возможно, очаровательное озорство. Пять раз кряду она в шутку пыталась схватить губами мой палец, проявляя настоящее, уже не боязливое, но соблазняющее кокетство.
У меня не оставалось сомнений в том, что ее следует отнести к категории женщин, самой природой предназначенных для падения.
Более всего меня интересовало, пошла ли она по их пути, или у нее все еще впереди.
Это я узнаю очень скоро.
И как заправский повеса — простите мне это слово — я взял ее под руку.
— Ну что ж, пошли!
— Здесь так пахнет — голова кружится!..— срывающимся голоском произнесла Юленька свою первую фразу.
Ей и в самом деле было дурно, я чувствовал, как она дрожит и еле передвигает ноги.
Она явно находилась на грани изнурения.
Жесткая необходимость прозвучала в ее словах еще раз.
— У вас дома найдется что-нибудь поесть? — пискнул этот птенец.
— Наверняка что-нибудь да найдется, милочка! — отозвался я.
Она прижала к себе мою руку и поволокла меня вперед.
Когда же, сделав шагов десять, я остановился, она удивилась.
— Мы пришли,— сухо бросил я.
— Куда? — с непередаваемым оттенком в голосе спросила она.
Юленька просто не заметила калитки в темной садовой ограде, которую я отворил в мгновение ока. В темень сада ворвался лунный свет, явив взору царство роскоши, прежде всего купу великолепных магнолий, неожиданно дружно расцветших не в жаркий полдень, а, вероятно, только к ночи,— это были нежно-белые «юланки». Нет прекраснее зрелища, чем вид магнолий при свете луны.
А молоденькие черешенки, словно в белом дыму сбегающие вниз с пригорка,