,ее сменились глубоким, ровным дыханием — уткнув лоб в ладони, она уснула в этом неловком положении.
Рюмка перед ней была пуста...
Я взял ее за плечики и попытался устроить поудобнее.
Бормоча спросонок что-то невразумительное, она довольно энергично сопротивлялась, клоня голову вперед, но не просыпалась.
Я даже не могу выразить словами, как жаль мне было это несчастное дитя человеческое.
Я осторожно взял ее на руки и уложил на кушетку. Но она и теперь не проснулась, забывшись в чистом детском сне, крепком и, я бы сказал, далеком от понятий добра и зла, хотя ровное дыхание порой прерывалось судорожным всхлипом. Это свидетельствовало о том, что диафрагма у нее была в возбужденном состоянии и что бедняжка плакала даже во сне.
1 Гиртль Йозеф (1811 — ?) —знаменитый германский анатом.
Пусть поспит, подумал я.
Окна первого этажа моего дома были зарешечены, как во всех пригородах, которые Прага постепенно вбирала в себя. Потому побег был исключен. Заперев дверь в коридор, я ушел в свою комнату.
Был ровно час ночи.
Доктор Слаба прервал свой рассказ, поднялся, снял со стены фотографию и подал ее мне. Это был пожелтевший от времени снимок гимназического выпуска девяностых годов — венок юных наивных лиц вокруг группы умудренных жизнью, благоразумных наставников во главе с вершителем ученических и профессорских судеб.
— Вот это он! — Слаба указал на самое юное и наивное лицо одного из учеников.— Юлиус Занятый.
Мог бы не объяснять — это была вылитая Юленька, «сладкая коврижка», только в форменной курточке со шнуровкой и стоячим воротничком, подвязанным гимназическим галстуком.
— Он пришел к нам во второй класс, когда его отца перевели по службе в наш город,— продолжал доктор Слаба,— и закончил гимназию в восемнадцать лет, а поскольку мы все были верзилы-переростки (ведь нам, чтобы учиться, пришлось дождаться основания гимназии), Юлинек стал всеобщим любимцем, нашим «сыном полка». Все, кому он улыбался пятью своими ямочками, были счастливы, за исключением