ее.
Безвольное тело дернулось, она, с превеликим трудом преодолевая сопротивление век, открыла глаза, вытаращилась на меня и пролепетала:
— Господи... Боже мой...
Ужас, застывший в ее глазах, слышался и в этих трех словах.
Понятно, она не в силах была сообразить, где она, кто с ней, что приключилось вчера, словом, никак не могла прийти в себя.
— Юлька! — грозно крикнул я, чтобы привести ее в чувство.
Она подскочила точно ужаленная; сдвинувшись на самый краешек кушетки, приняла оборонительную позу. И только потом отерла ладонью слюну с уголков губ и с подбородка.
Глаза ее обретали нормальное выражение, лицо искривила строптивая гримаса.
Вчерашняя дикая кошка!
Передернув губами, она тихо, с невыразимой надменностью промолвила:
— За то, что вчера вы дали мне два куска хлеба с маслом, я вовсе не обязана быть вашей Юлькой.
— Что?! — возмутился я.
Она выставила локоть, ожидая удара. Естественно, его не последовало, и она с настороженной решимостью уселась поудобнее, поджав под себя ногу.
Ребенок, да и только!
Поколупав пальцем штукатурку на стене, Юленька едва прошептала:
— А вот то!
Присмирела кошка, не царапается больше, подумал было я, но ошибся: она снова выпустила коготки.
Теперь уже и носик ее наморщился, выражая крайнее пренебрежение, когда она, набравшись смелости, сказала чуть громче:
— Хромуша несчастный!
И смерила меня взглядом, уперев его в мою увечную ногу.
От злости лицо ее налилось кровью. Выспалась, отплатила мне...
Я был начисто обезоружен.
На минуту — но только на минуту — руки у меня так и зачесались схватить девчонку за шиворот и вышвырнуть на улицу, хотя подобные прозвища давно не трогали меня. В детстве, правда, меня так часто обзывали, стараясь обидеть, но в гимназии именно это прозвище стало и отпускалось безо всякого злого умысла, а порой даже в приливе неловкой нежности, и я нисколько не обижался.
А тут некое тщедушное существо вдруг спутало мои планы! В растерянности я зашагал по комнате,