хромая при этом еще больше.
Я точно определил ее психологическое состояние: дикая ненависть, желание укусить побольнее... Не так ли ведут себя насекомые, рвущиеся на волю?
Она хотела, чтобы я оставил ее в покое.
— Ну что ж, тогда собирайтесь и отправляйтесь домой к любезной маменьке, матери... или куда угодно, хоть ко всем чертям!
Я отворил ей дверь в сад:
— Уйдете, как пришли — через садовую калитку.
К моему удивлению, она осталась сидеть на краю кушетки и, отколупывая пальцем штукатурку, вполголоса произнесла:
— У меня нет матери. Мама умерла при родах. Вчера со мной была тетушка!
Это для меня было новостью... Значит, и ее мать расплатилась за свою вину жизнью! Таким образом, положение Юленьки представилось мне совсем в ином свете — вырвать ее из теткиных когтей гораздо проще.
— Почему вы мне вчера сразу этого не сказали, Юленька? — спросил я, уже забыв о нанесенном мне оскорблении.
— А потому, что незачем вам это знать, и потому, что вас это, собственно, не касается,— все еще еле слышно отвечала она.— Впрочем, какая разница...
После каждой фразы ее детские губы дергались, словно тетива лука, пустившего стрелу.
— Эх-хе! — вырвался у нее горький смешок. Затем, подобрав с кушетки тоненькую накидку, в
которой вчера пришла, она накинула ее на плечи и, обронив «Прощайте!», направилась к двери.
— Подождите минутку, барышня Занятая,— сказал я,— взгляните-ка...— и я снял со стены гимназическую фотографию.
Но удержать ее было не так-то просто, она уже стояла у порога, когда я все же успел плечом навалиться на дверь.
— Выпустите меня,— злобно проворчала она. Но я не слушал ее.
— Узнаете ли вы среди этих лиц своего отца? Мельком взглянув на снимок, не выпуская дверной
ручки, Юленька едко заметила:
— Да ведь тут.мальчишки одни, ха-ха! — съязвила она, однако ручку оставила в покое.— Как я узнаю его, если совсем не помню?
— Вот он,— показал я.— Мой лучший друг!
— Ну и что,— отрезала она, пальцем отодвигая снимок в сторону,—