наоборот, бледнела, смуглость кожи становилась более явной. Вскинув голову, она рассерженно трясла ею, шепча:
— Никак!
Нет, она упорно молчала, лишь мышцы лица подрагивали от сильных внутренних переживании.
О том, насколько она была стыдлива, я еще расскажу вам, и вы будете потрясены.
Но тогда, с высоты своих научных познаний, я думал: «лжешь, милая девочка!» и упорно сомневался в ее физическом целомудрии.
Я считал, что девушка столь броской, соблазнительной наружности не могла остаться незамеченной, нетронутой в среде, где ее не только не берегли, но и всячески толкали к распутству.
Надо сказать, что и в новом окружении она производила очевидный, настоящий, вульгарно выражаясь, фурор.
Я нарочно водил ее по заведениям, где было полным-полно молодых мужчин, и следил за ее реакцией. Именно потому, дорогой мой, вам порой дьявольски везло в игре. Ведь вы частенько выигрывали даже с никудышными картами, пока я не спускал с нее глаз.
Я отлично знал, что происходит за моей спиной: взоры всех посетителей кафе были устремлены на Юленьку.
Когда она появлялась и подсаживалась к нам, самая оживленная беседа замирала. Юленьку попирали взглядами, полными греховного желания и одновременно трепета, без коего ни один из парней и взглянуть на нее не смел.
Знаменательно, что откровенно наглые взгляды были редкостью.
Но нечто вроде трепетного страха выражало и лицо несчастной Юленьки. Обычно сперва она сидела с опущенной головой, и ресницы прикрытых век почти касались щек, потом веки, словно нехотя, приподымались, и она — невольно или сознательно — кокетливым кивком начинала отвечать на знаки всеобщего внимания.
Как я уже отметил, в кивке ее, в нахмуренных бровках был неподдельный испуг и даже упрек зевакам,— но тем не менее!
В такие моменты ее тоскливый взгляд частенько встречался с моим, и что же? Она неизменно чувствовала себя застигнутой врасплох, словно на месте преступления.
Оттого и следовали ее вечные просьбы:
— Ну пойдемте же домой!
Как-то при этом Юленька,