мою руку, она поглаживала ее обеими ладошками — прием этот, называемый фрикцией, есть не что иное, как уловка, рассчитанная на чувствительность нервных окончаний мужчины, от которого женщина во что бы то ни стало хочет добиться своего. Разумеется, я немедля положил конец телячьим нежностям и строго ответил, что придется подождать месяца три, пока найдется отдельная однокомнатная квартира.
В глазах ее метнулось такое отчаяние, что я, не удержавшись, коснулся пальцем ее подбородка. Но тут же пожалел об этом, видя, как блаженство разливается по ее личику.
Я велел ей идти к себе, поскольку она застыла возле меня, как изваяние.
Потом Юленька озадачила меня, поймав в коридоре: пообещала сбежать, если я буду заставлять ее ужинать вместе с нами.
Она сердилась не на шутку и с трудом выговаривала слова, лицо исказилось в злобе, мне показалось, что и глаза ее стали косить, и даже уши зашевелились.
— Сбегу, сбегу — и все! — Ее «с-с» слюной брызнуло мне в лицо.
Огорошенный таким взрывом ненависти, я вгляделся в нее.
В жизни не приходилось мне видеть ничего подобного.
Она была почти невменяема.
Да, эксперимент с красавчиком Индржихом удался на славу и завершился в пользу Юленьки!
— Будь по-твоему! — сказал я.— Не хочешь — не ходи, ешь, как раньше, в кухне!
Я повернулся и ушел — только так я и мог поступить, потому что если бы я подбодрил ее жестом, выдержка изменила бы мне... Видите, я ничего от вас не утаиваю.
Ведь взгляд ее сулил именно такой исход дела.
Но кто бы вы думали в тот же вечер пришел на наш ужин? Юленька!
Ее точно подменили, видимо, нечто произошло между нею и Индржихом — что-то радостное для ликующей Юленьки и безжалостно-постыдное для Индржиха...
В глазах ее больше не было прежней ревнивой ненависти к велеречивому пришельцу. Она беспомощно молчала, и если я обращался к ней с незначительным вопросом, отвечала неразборчиво, двумя-тремя словами, переполненная затаенной, сушившей горло злобой.
Зато Индржиху Юленька смеялась прямо в глаза,