конечная цель вашего «психофизического эксперимента»! Ну, пора и честь знать... Прощайте!
Ни звука не проронил в ответ доктор Слаба! Схватив мосток за перильца, он молча перекинул его через речку в такой ярости, что только лебедка взвыла.
Мой собеседник, безусловно, признал правоту моих слов, ибо не только руки мне не подал, но и на прощанье мое ответил не сразу.
Я молча перешел по мостку на другую сторону и только тогда услышал вслед:
— Прощайте!
Мосток заскрипел, но медленно, степенно.
Меж низкими откосами над речным руслом быстро поднималась полная луна — ясная, лишенная фантастического ореола и вовсе не кажущаяся огромной, как обычно в облаках тумана, заволакивающих восток.
Когда я по пути к своему охотничьему домику поднялся на вершину горы, луна прочно заняла свое место, но ветер никак не успокаивался, хоть и вымел с неба клочья облаков все до единого, точно не желал оставлять на ее лике ни одной мечтательной черточки; трезвым взглядом окидывала луна остроконечный лес, стройными рядами тянувшийся к острову доктора Слабы.
Я остановился передохнуть.
В тот вечер мне явно недоставало романтики — не иначе как откровенный, подробный рассказ доктора безжалостно развеял ее. А ведь как романтично я был настроен в полдень, спускаясь вниз!
Мне было чего-то безумно жаль... Не чего-то, а кого-то, как ни странно, довольно быстро понял я: Юленьку Занятую, тень, застилающую доктору Слабе его нынешнее счастье...
В этот миг в долину словно упала и застыла светящаяся капля: далеко внизу, в конце прямой лесной тропинки вспыхнул огонек, обозначив строгий прямоугольник окна.
Это у доктора Слабы... Что-то поделывает он сейчас? Кухня после ужина, наверное, уже опустела, и он сидит в кабинете один или со своей Маркетой, говорящей по-чешски, как все местные немки, с характерной певучей интонацией, заимствованной из немецкого языка, даже если чешский освоили вполне бегло, а о немецком уже и думать забыли... Здесь частенько такое случается.
А может, он в одиночестве