за счастье дышать с ней одним воздухом, напоенным запахом сельдерея, петрушки и особенно последних яблок, с весны увядающих кучей в подвале. А может, дело тут было и в умении Завазеловой властвовать, за что товарки по рынку дразнили ее Марией Терезией.
И вот, не успел он оглянуться, как стал для нее не только подданным, но и прямо-таки батраком. Поначалу Коштял чувствовал себя обязанным помогать по дому, в подвале и, конечно же, на огороде. С молчаливой готовностью откликнулся он на ее немую просьбу, и сам хорошо понимая, что нельзя же и вправду за «какую-то тридцатку» кормить такого детину, как он; зато с тем большим правом мог теперь поглубже зачерпывать из общей миски.
И он так старался, что когда прошли две недели испытательного срока, Завазелка ничем не выказала своего несогласия оставить все как было. Скорее у него могли найтись на то причины, ему ведь доставалось больше, чем собственному ее мужу, от этого законченного лодыря не было никакого проку, один только вред — к последнему Завазелка причисляла и помятую траву под сливами у забора, где тот любил поваляться, вернувшись со службы. Со временем оба привыкли к своей каторжной работе, но Коштял, хоть и приходил такой же разбитый, как и Завазел, вечером брался за лейку и кропил ею до тех пор, пока не слышал от Зава-зелки: «Ну, хватит ужо!», а когда она говорила: «Э-э, нет! Сюда надоти ишо ведерок шесть, не мене!» — он приносил десяток. Не то что попервоначалу, когда он старался поскорей отделаться; теперь она сама, наломавшись вместе с ним как следует, окликала его: «Может, будет ужо, Коштял?»
И хотя тот видел, что к его положению ломовой лошади привык даже и Завазел, которому была от это-
го прямая выгода, взбунтоваться ему и в голову не приходило. Мариша ведь тянула лямку с ним наравне, хотя тоже возвращалась из города еле живая, а потом... а потом не было для Коштяла большей услады, чем видеть, как ее молочно-белая кожа в мгновенье ока, стоит ей только склониться над грядкой, заливается густым румянцем —