не вскочил. Но потом уперся руками в колени и, подавшись всем корпусом вперед, так и замер па месте. В голосе его прозвучала дрожь еле сдерживаемого волнения.
— Какой барон Ризенталь? Из поместья Р. в Ляне-маа?
— Он самый.
— Как, этот старик?
— Нет, не старый барон, а молодой,— ответила девупь ка.— Мыза теперь принадлежит молодому барину.
— Молодой Ризенталь... его зовут Готхард?
— Да... Выходит, вы знаете этих господ? — спросила Лена.
Матиас Лутц откинулся па спинку стула так, что она затрещала. Глаза его блеснули как-то особенно, лицо покрыла странная бледность, от которой он сразу стал как бы старше... Знал ли он этих господ? О да! Он однажды столкнулся с ними. Они даже доводились ему кровной родней... В Таллине он их несколько раз видел: старого барона как-то в марте около кредитной кассы, молодого — в первый раз в форме ученика вышгородской школы, прогуливающимся по улице Пикк, а потом — уже студентом, в трехцветной шапочке с зеленым верхом, сидящим в огромном дилижансе, который должен был везти корпорантов «Эстонии» в Тискре на студенческую пирушку — «коммерш». Майт Лутс их, конечно, узнал, но они не узнали Майта Лутса.
— Я слышал об этих господах,— ответил Матиас на вопрос девушки.— Наша Тийиа, оказывается, родом из волости Р., а я и не знал... Но расскажите мне о себе. Я вам охотно дам совет, если только смогу.
Лена, видимо почувствовав к нему доверие и собравшись наконец с духом, стала говорить. Краска на ее лице сменялась бледностью, порой крупные блестящие слезы катились из глаз, а в иных местах она никак не могла заставить себя вымолвить слово. Тогда Тийна приходила на помощь девушке и продолжала говорить за нее, пока и сама не оказывалась в затруднении, так что ей приходилось обращаться к Лене с новыми вопросами.
Вот что услышал Матиас от этих двух рассказчиц.
Покойный отец Лены, Сийм из Лийвапалу, арендовал в волости Р. маленький участок земли. У него было трое дочерей, и самую младшую, Лену, когда ей было восемь лет, он с разрешения