их от Яка Лутса, с которого палачи уже срывают одежду. Но тут друзей замечает фельдфебель и приказывает солдатам навести порядок. Подмастерья не успели еще ступить в кровавую грязь внутри круга, как в грудь им уперлись три сверкающих штыка. Двое солдат, зайдя сзади, за шиворот оттаскивают их обратно — и железная цепь вокруг лобного места снова смыкается.
Л Матиас Лутц, мирный, невооруженный горожанин, чей первейший долг — сохранять спокойствие, вынужден смотреть, как истязают и его отца.
Матиас слышит его крики, видит, как течет его кровь, как чернеет его тело. Он видит, что отец после избиения не может сам встать, его поднимают — как и многих других, кого терзали особенно сильные и безжалостные палачи или кому достались удары толстыми концами прутьев.
Губер скрежещет зубами и бьет кулаками один о другой. Его лицо искажает усмешка гневного бессилия.
— Что за народ у вас тут в городе — понять не могу! — восклицает он громко.— Стоят и смотрят и охают, а прекратить эту гнусность духу не хватает! Помоги нам хоть четверо-пятеро мужчин — мы бы отбили твоего отца у солдат!
— Молодой человек, полк солдат с заряженными ружьями и примкнутыми штыками — посильнее нас,— возражает какой-то пожилой мещанин.— По меня удивляет, почему не вмешиваются городские власти, почему не запрещают! И как они позволили так осквернять городскую землю!
Ни бургомистр, ни магистрат и не думают протестовать, но вместо них появляется еще один разгневанный горожанин. Невдалеке от Губера и Лутца толпа вдруг приходит в движение. Люди называют кого-то по фамилии, дают ему дорогу, просят пропустить вперед.
Сквозь толпу направляется к месту экзекуции пожилой господин среднего роста, но крепкого, плотного телосложения. Его широкое лицо с крупными грубыми чертами, по которому нетрудно определить его национальность и сословное положение, покрыто багровым румянцем и лоснится от пота. По-видимому, городские жители хорошо знают этого господина — ему предупредительно дают дорогу, многие с ним здороваются.
Да