только его горькое домашнее житье, не только придирки матери и непосильный труд рождали это стремление. У Майта было немало причин тяготиться своей жизнью в семье, презирать свой дом, к которому каждый человек, тем более каждый ребенок, обычно чувствует привязанность. И вне дома ему также отравляли жизнь, делали ее невыносимой.
Чем старше Майт становился, тем большим издевательствам подвергали его наглые насмешники за его злополучное происхождение. Бранная кличка «барон» была словно выжжена на нем несмываемым клеймом. Стар и млад, друг и недруг — всякий словно нарочно старался оскорбить его этим прозвищем. Его настоящее имя в деревне как будто все забыли; когда хотели сказать про Майта, говорили «барон», а тот, кому и этого казалось мало, прибавлял словечко «наш», либо величал Майта коннаским бароном. Какая пытка для самолюбивого, уважающего себя юноши! Как будто раскаленная игла пронизывала душу Майта всякий раз, когда он слышал свое прозвище, кровь бросалась ему в лицо, на глаза навертывались гневные слезы, руки сжимались в кулаки. Бранные клички были и у других деревенских парней, но у этих прозвищ не было того ядовитого шипа, который так больно впивался в душу, так отравлял Майту его детскую любовь и уважение к родителям, ранил легко уязвимое нравственное чувство, отравлял весь его внутренний мир. Другие могли смеяться над своими кличками. Майт должен был плакать. Прозвища, которые давались другим парням, не оскверняли того, что для ребенка составляет наивысшую ценность,— они не позорили их родителей, а кличка Майта обливала грязью его мать и отца. С какой радостью согласился бы Майт на любое другое прозвище, пусть самое гнусное, только бы не это постыдное слово!
Положение Майта было тем мучительнее, что он имел много врагов. У человека одаренного много противников... Умишки нападают на подлинный ум. Горе тому, у кого кроме светлой головы есть еще и зубы и когти, кто на каждый укус готов огрызнуться, кто, терпя удары и пинки, и сам в долгу не остается. Его со всех