замком тем временем была выстроена довольно крупная воинская часть. Как только крестьяне вышли на площадь, их окружили. Затрещали барабаны, заиграла музыка, и шествие обреченных двинулось к месту наказания...
Як Лутс и Микк Ялакас после перевязки часа два отдыхали на кроватях подмастерьев; но потом забота подмяла несчастных на ноги, как их ни уговаривали остаться.
— Бог знает, как там наши лошади,— говорили они,— а дома жены, ребятишки ждут, завтра на работу. Надо ехать.
— Переночуйте хоть сегодня в городе,— убеждали их Матиас и Лена.— Как же вы поедете в таком состоянии, дорога дальняя, еще помрете в телеге.
Но эти выросшие под палкой, подневольные труженики ответили:
— Ой, золотце, никак нельзя! Не вернемся мы к завтрашнему дню домой — господь знает* что с нами еще могут сделать. Велено ведь было сейчас же убираться отсюда. А вдруг барин усадьбу отнимет, вышвырнет тебя с женой да с ребятами — куда тогда денешься? Нет, люди добрые, если мы завтра сами не сможем выйти на работу, хоть семьи надо послать на мызу — хлеб убирать.
И они все же отправились в путь. Опираясь на Матиаса и Губера, мужики, стиснув зубы от боли, доползли кое-как до постоялого двора, где оставались их лошади. Матиас купил в аптеке и дал крестьянам с собой лекарство, заживляющее раны, и сунул отцу в карман несколько рублей и булок на дорогу.
Когда они с помощью молодых людей влезли на телеги и взяли в руки вожжи, хозяин Раудоя сказал с жалобной усмешкой:
— Домой-то, может, еще и доберемся живыми, по все ли мы потом в живых останемся и какие из нас будут работники — сказать трудно.
Его опасения оправдались.
Матиас впоследствии слышал, что избитые в Таллине люди хворали после этого зверского наказания целые месяцы и даже годы. Некоторые из них, например Антс Кент-ман, были до того истерзаны, что их приходилось переворачивать в постели на простыне. Несчастным не было оказано никакой врачебной помощи, и они долго болели. Многие умерли еще не старыми людьми; не будь их здоровье подорвано,