Я говорю, конечно, о Матиасе Лутце,— добавил мастер, уютно располагаясь на внушительном диване в стиле бидермейер.— И, чтобы быть откровенным, я сразу же хочу выразить свое изумление я восхищение твоей способностью читать в человеческих сердцах, точно в букваре. Ты права, мама, Матиас Лутц смотрит на Лену Паю необычными глазами,
— Ага! — И мамаша Виттельбах тотчас подсела к нему.
— Но забавно в этом деле вот что: парень, видно, и сам не знает, какими глазами он на нее смотрит. Он прямо как с неба свалился, когда я его ошеломил своим откровением. Перепугался, уставился па мспя, разинув рот, а потом покраснел, как мухомор... Что ты об этом скажешь, мама?
— Это вполне естественно,— ответила мамаша.— Оя сам еще не понял, что любит Лену. Он был убежден, что отдал свое сердце Берте, или, по крайней мере, у него было твердое намерение на ней жениться, чтобы осуществить свои честолюбивые планы. До сих пор в нем говорил лишь рассудок, а теперь вдруг и сердце сказало свое слово.
— Ты, по-видимому, права, Сусанна. Иначе почему бы он отверг руку Берты Виттельбах, которую я ему предложил. Тьфу, черт, мне и сейчас еще стыдно!
— Ты предложил ему руку Берты?
— Ну да. Так прямо и предложил, а он ее не принял.
— И это была твоя «тонкая хитрость»? Виттельбах засмеялся.
— А все же это была хитрость. Другим способом я бы ни за что не достиг полной ясности. Ты не бойся, я ему не выпалил прямо: «Лутц, я отдаю тебе в жены свою дочь!» Но я так повернул разговор, что Матиас мог бы тут же попросить у меня руки моей дочери. Он, однако, проглотил эти решающие слова.
— И не попросил?
— Молчал, как сурок.
— Значит, мое предположение было правильно... трижды правильно!
— Несомненно, правильно,— подтвердил мастер и до мельчайших подробностей передал жене весь разговор с Лутцем.
Однако он был немало удивлен тем впечатлением, какое произвел под конец его р-ассказ на мадам Виттельбах. До чего же противоречивые чувства мирно уживаются рядом в материнском