был не такой уж необычный, и самые злые языки не могли из него раздуть что-либо значительное: у смазливой крестьянской девушки ребенок от барина — эка невидаль!
Насмешники были правы, считая, что их колкости не особенно трогают хозяев усадьбы Конна. Лийзу, правда, иногда сердилась, Яку же все было как с гуся вода. Он чаще всего сам смеялся над собой вместе с шутниками и отвечал им шутками на свой лад; большого остроумия он при этом не выказывал, зато обнаруживал свой покладистый нрав и детское простодушие. А Лийзу если и сердилась, то не потому, что ей стыдно становилось, а потому, что гордость ее была уязвлена. Эта женщина, почти ко всему безучастная, с узким, ограниченным мирком мыслей и чувств, гордилась своей красотой. Лийзу, наверное, была польщена, когда барон удостоил ее запретной дружбы,— ведь такая честь выпадает не каждой девушке. Она видела, что ее ценят — ценят за белую шейку и розовые щечки, и ценит сам милостивый барин. Этими воспоминаниями молодая женщина потом еще долго гордилась и поэтому не очень-то старалась скрывать деликатные тайны. Когда Лийзу повздорила по пустякам с одной из деревенских женщин и та, бранясь, попрекнула Лийзу ее прошлым, хозяйка Конна крикнула ей в лицо: «Меня сам барин обнимал, а на такую, как ты, и нищий не позарится!» Слова эти обошли всю волость, и люди... люди, смеясь, обычно принимали сторону Лийзу.
Но потом из-за ребенка дело осложнилось. Мальчик был проворный, как обезьянка, и болтливый, как попугай.
— Майду, ты чей сын?
— Баронский.
Каждый встречный и поперечный имел право так спросить и посмеяться над забавным ответом. Это злило
1 Агрехт — искаженное немецкое слово «гакенрихтер» —-судья, назначавшийся из помещиков.
Лийзу, аадевало ее самолюбие. И она стала скрывать от сына то, чего не могла скрыть от людей, отрицать то, что сама признавала правдой; она старалась заглушить ростки подозрений, которые посеяла в душе мальчика уличная болтовня. Или, может быть, Лийзу все же в глубине сердца